Владимир Кулаков

Цирк-жокей и Королева манежа

В своей жизни я написал с полдесятка книг, множество статей по различным вопросам искусства, достаточное количество сценариев и всевозможных очерков. Чего проще, казалось бы, написать о человеке, которого любишь, знаешь его характер, привычки, увлечения, некоторые сокровенные тайны и мечты. Точнее знал...

Я впервые растерялся... С чего начать? Как выделить то главное в нашей дружбе, что составляло её более четверти века? Как описать моё отношение к тому, кто все эти годы был для меня Наставником, Учителем, Другом. К человеку, которого практически считал своим отцом, невольно копируя изящную округлость его движений, степенность в рассуждениях, барский лоск во всём. Удивляли совпадения в превратностях наших судеб, общие привычки, вкусы, мысли. Даже дни рождения совпали. Оба законченные "Скорпионы", с точной разницей в двадцать лет...

Алексей Анатольевич Сонин. Потомок дворянского рода. Аристократ во всём. От него всегда пахло тонким парфюмом. Сорочки его были безукоризненно чисты и отглажены (стирал он их исключительно сам!). Оригинальные по расцветке пиджаки сидели, как влитые. Ни один коллекционный галстук не повторялся на следующий день, а было их у него около трёхсот. Мы в этом соревновались, но я безнадёжно отставал. Говорил он негромким голосом. Я никогда не слышал, чтобы он кричал на кого-то, даже будучи авторитетным режиссёром. Предпочитал называть всех по имени-отчеству. Речь его изобиловала тонкими хохмами, неожиданными эпитетами и обязательными безобидными пародиями на персонаж, о котором шла речь. Исполнял он это актёрски безукоризненно точно и очень похоже.

Сонин был тонким режиссёром, создавшим более ста цирковых постановок, десятки номеров и клоунских реприз. Интеллигентом, педагогом с энциклопедическими знаниями. Профессионалом, послужившим отечественному цирковому искусству почти полстолетия. Это была – Личность! Человек-Эпоха, ставшая Легендой...

...Ворошиловград (Луганск). 1987 год. Цирк. Зрительный зал, собрание коллектива "Алле-Ап!" под руководством Засл.арт. РФ Валерия Пантелеенко.

- Друзья! Спасибо за вашу работу, талант и красоту! С радостью встретимся и поработаем вместе. Жду вас в Ленинграде. Едут все, кроме... э-э... минуточку... - Сонин замешкался, посмотрел в открытый блокнот, и, словно сокрушаясь, развёл руки в сторону. – Кроме жонглёра Владимира Кулакова. Простите великодушно, но это не уровень Ленинградского цирка...

Мою судьбу решил всё тот же Валерий Пантелеенко в "приватном" разговоре с главным режиссёром Ленинградского цирка.

- Алексей Анатольевич! У Кулакова жена в нашем коллективе. Она ведущая артистка. Сейчас в декретном отпуске. Вы её знаете. Как их разлучать? К тому же он неплохой ведущий. Вдруг пригодится! Возьмите и его...

Так я попал в Ленинград.

...Февраль 1988 года. До премьеры несколько часов. Что-то там произошло со штатным инспектором манежа коллектива. Работать он отказался. Паника, суета!..

Я на манеже гремлю железными обручами, репетирую, на всякий случай готовясь к премьере. А вдруг!..

- Говорят, ты можешь вести программу? – Сонин с озабоченным, хмурым лицом появился в боковом проходе зрительного зала.

Набираю в грудь воздуха, закрываю глаза и лечу в пропасть своего отчаяния, неожиданной надежды и бесстыдного вранья.

- Конечно могу! Чего там вести! – как можно уверенней сморозил я очередную словесную глупость в своей жизни, совершенно парализованный присутствием "самого" Сонина и его разговором со мной.

- Ну-ну... – Сонин посмотрел на меня долгим взглядом и обречённо вздохнул. – Ладно, делать нечего, выбор не велик, хоть самому веди... Значит так! Где хочешь достань огромные усы, фрак я тебе найду. Будешь вести программу в ретро-ключе. Сделаем тебя этаким "Директором старого цирка", по совместительству шпрехшталмейстером. Хрипло, громко и помпезно сможешь объявлять? Попробуй!

Я попробовал. Сонин, поморщившись, поковырялся в ухе:

- Ладно, пойдёт. Только не ори так и не размахивай руками, фрак этого не любит. – Он красиво развернулся и пошёл в квадратную тень бокового прохода цирка. Я едва расслышал:

- Мм-да-а, хорошенькая премьера ждёт нас сегодня...

На конюшне стояли две пони: Фобос и Деймос. Фобос добровольно- принудительно лишился пучка волос из своего роскошного хвоста. Через полчаса на проволочном каркасе топорщились, загнутые вверх комичные усищи. От них невероятно пахло "кониной". Кто-то посоветовал залить их женскими духами. О! Это был ещё тот букет!..

Премьера началась! В носу нещадно давила и щекотала проволока усов. Запах "лошадиного парфюма" спирал лёгкие. Сопли текли рекой. Я их украдкой промокал рукавом фрака с чужого плеча, и что-то говорил, говорил в отполированный микрофон!..

В тот премьерный вечер, на нерваке, "Остапа несло". Сонин, стоя в боковом проходе, то аплодировал, то хохотал, то хватался за голову, жестикулируя и давая понять, мол, хватит уже текстов!.. Манеж качался как лодка, переполненная людьми. Свет резал глаза. Артисты, выходящие на манеж, то сверлили меня ошарашенными взглядами, то откровенно смеялись над моими неожиданными комментариями к номерам и словесными репризами, некогда нахально позаимствованными у известных мастеров эстрады. Такого Ленинградский цирк за свою историю, пожалуй, ещё не видел и не слышал!..

Очнулся я за кулисами в объятиях Валеры Пантелеенко, своих коллег и улыбающегося Главного режиссёра Ленинградского цирка. Они что-то говорили, хлопали по плечам, хохотали, повторяя мой словесный бред. Валера то и дело обращался к Сонину со словами, мол, "я же говорил!.."

- Ладно! – смилостивился Алексей Анатольевич. – В этом что-то есть. Будем работать. С премьерой!..

Так начались наши гастроли, моё первое курьёзное появление в Ленинградском цирке и наша совместная творческая жизнь, растянувшаяся на долгие счастливые годы...

Началась ежедневная кропотливая работа над моим манежным "ораторским искусством". Разборы были после каждого представления. Сонин смешно и не обидно пародировал мои словесные ляпы, неловкие импровизации. Подчёркнуто хвалил неожиданные находки, замечая каждую мелочь. В грамотности и отменном вкусе ему было трудно отказать. В моей гардеробной прочно поселились орфографические словари, подаренные Главным режиссёром. Самым ценным экземпляром был словарь пунктуации для работников радио и телевидения. Где удалось достать эту бесценную вещь, Алексей Анатольевич Сонин мне так и не поведал.

На манеже у меня, по словам коллег, со временем появился шарм, свобода и видимый профессионализм.

За полгода гастролей мы подготовили и новый вариант моего номера, который с этой поры стал называться "Танц-жонглёр-манипулятор с велоободами". Здесь Сонин "приложил руку" только своими тактичными советами и не более того. Режиссёром "считался" совсем другой человек из Главка. Но всё, что советовал мой наставник, вошло в дальнейшем в номер без изменений. Здесь, в Ленинграде, были изготовлены трюковые обручи для манипуляции и, благодаря связям Сонина с "Домом Мод", изготовлен экспериментальный костюм, в котором я бы раньше не рискнул появиться на манеже. Уезжал я из Ленинграда "отполированным" ведущим и жонглёром с новым номером, который теперь не стыдно было показать в любой программе...

Следующий мой приезд в Ленинград, в который я безоглядно влюбился с первого взгляда, совпал с большими переменами в моей личной жизни и в биографии северной столицы. Я обзавёлся новой семьёй, у меня родился сын. А "город белых ночей", который мне подарил лучшую женщину в мире - Светлану, ставшую женой и партнёршей, вновь обрёл имя Санкт-Петербург. Мы с ним "породнились"...

"Что ж, по-новому, так по-новому!" – определили мы с Алексеем Анатольевичем Сониным наше творческое кредо и решили попробовать новое направление, используя мои вокальные данные, которые он заметил ещё в предыдущий приезд.

Снова тишина и прохлада уютного кабинета Главного режиссёра, где высокие окна занавешены тяжёлыми зелёными портьерами, которые мы когда-то вместе покупали. Опять пахнет старым паркетом и мастикой. Массивный диван, (по слухам - самого Чинизелли), соседствует с таким же письменным столом. Книги и деловые бумаги стопочками расположены в строгом геометрическом порядке. Словари и энциклопедии всех мастей доминируют на книжной полке. На стенах – роскошная фотография цирковой наездницы в большой раме и портрет самого Мастера, где нарочито подчёркнуто его сходство с "вождём мирового пролетариата": знакомый овал лица, хитрый прищур умных глаз и "интеллигентная" бородка, чуть тронутая сединой. Сонин ведёт "аперитивку", (любимое его выражение), пощипывая бородку. Перед ним набросок будущей программы, написанный красивым каллиграфическим почерком. В кабинете многолюдно: сам Мастер, главный дирижёр цирка Семён Чебушев, композитор Олег Хромушин, поэт Олег Чупров, балетмейстер Кирилл Ласкари и я.

- Уважаемые Семён Семёнович и Олег Николаевич! – начал Сонин. – Надо написать для Владимира Александровича незатейливую песенку к нашему представлению, которое будет назваться: "Восьмое чудо света". Петь он будет "живьём".

Хромушин поёрзал:

- Алексей Анатольевич! При всём уважении сейчас не могу. Заканчиваю большое произведение. Ещё работать и работать. Не раньше, чем через месяц...

Сонин выразительно посмотрел на Чебушева.

- Н-ну, какое там жи-живьём! – Главный дирижёр всегда слегка заикался, когда начинал нервничать. – У меня та-а-кие певцы в цирке п-проваливались, а тут ещё какой-то ж-жонглёр за-апоёт! Фонограмма, т-только фонограмма!

Я знал, что Чебушев руководит не простым цирковым оркестром, а коллективом музыкантов, которые занимали только призовые места на джазовых фестивалях страны. Пели с ними ведущие вокалисты-джазмены. Это были настоящие профессионалы с крепкими именами. Я сам не раз присутсвовал на их репетициях прямо здесь, в цирке, восхищаясь и наслаждаясь. И всё же меня крепко задело: "какой-то жонглёр".

- Буду петь только живьём! – тихо, но настойчиво, с вызовом, подал я свой голос.

- Ты а-аккустику с-слышал? "Ж-живьём!" – передразнил меня Семён Семёнович. – Здесь звук п-лывёт! А ты со-собираешься петь напротив о-оркестра через весь ма-анеж! Ра-азойдёшься с нами на такт-другой враз! Тут не та-акие ры-ыдали, залымавая руки!

- Мы ещё посмотрим, разойдусь или нет! – я закусил, как говорится, удила и мне отступать было некуда. Дальнейшие годы работы с этим оркестром и исполенение написанных для меня более десятка песен показали, что петь в цирке "вживую" можно. Нужно только учитывать нашу цирковую специфику,

знать некотрые хитрости и... иметь хорошего дирижёра.

- Будем рисковать! Мы с Владимиром Александровичем идём на эксперимент. И я прошу вас нам в этом помочь! – Сонин оглядел всех своими улыбчивыми глазами и заговорщески подмигнул. – Провалимся, так с треском! Под музыку элитного оркестра! – Сонин послал "a parte" в потолок. -- Под Вашим, так сказать, С-семён С-семёнович, чётким р-руководством! – Сонин незлобно и блистательно спародировал манеру заикаться главного дирижёра. Все прыснули.

- Н-ну-ну! – махнул рукой Чебушев. – Я буду в оркестровке, меня н-не достанут. Пи…ть будут вас!

На последнюю фразу все отреагировали смехом и, как в "Бриллиантовой руке", дружным: "Семён Семёныч!.."

Поэт Олег Чупров уже через два дня принёс замечательные стихи к будущей песне. Мы с Сониным остались довольны. Ещё через несколько дней пришёл Семён Чебушев с нотами:

- Пойдём, п-попоём, вокалист!..

Песня удалась. Так, благодаря настойчивости и смелости Главного режиссёра, я впервые запел "живьём" на манеже Санкт-Петербургского цирка. В сентябре 1991 года новый 114-й сезон открылся цирковым спектаклем "8-е чудо света", где родился поющий жонглёр и ведущий...

После ноябрьских школьных каникул, когда цирки возвращались в прежний режим работы, (а не по три представления в день), Алексей Анатольевич отпустил меня ненадолго в Москву на курсы инспекторов манежа. Я "стоял в очереди" на них около десяти лет. И здесь Сонин оказал мне "протекцию", доказав Главку необходимость обретения мною второй цирковой профессии. Чтобы мне уехать, Главному режиссёру пришлось перестроить всё представление, сделав из него обыкновенный дивертисмент. Благо в штате Санк-Петербургского цирка был роскошный инспектор манежа Михаил Леонидович Карпов.

В конце ноября в Санкт-Петербург приехала "высокая" комиссия на предмет просмотра номеров, которые участвовали во Всесоюзном конкурсе новых цирковых произведений. Среди участников был и я. Этот просмотр решал многое в дальнейшей судьбе артистов. Мне пришлось вернуться с курсов назад.

Со стилем ведения программы мы определились с Алексеем Анатольевичем раз и навсегда. В ту пору моя манера вызывала некоторе раздражение и недовольство у ортодоксов и консерваторов отечественного цирка. Я вёл программу в этаком эстрадно-цирковом ключе, (в отличии от традиционных инспектров манежа). Сонину нередко высказывали своё "авторитетное фэ" старые артисты. Он только улыбался глазами, специальной расчёсочкой прихорашивал бородку, потом говорил как бы никому: "Будущее за такими, как он"...

...В тот вечер я изрядно импровизировал. Естественно, пел "8-е чудо света", исполнял свой жонглёрский номер, который и был предметом просмотра. Я соскучился по манежу, был "на кураже", и меня, с лёгкой руки Сонина, было "много".

После представления нужно было вновь возвращаться в Москву. Алексей Анатольевич, улыбаясь, похвалил за удачное выступление и "по секрету" шепнул: " У тебя всё в порядке! Костюк тобой заинтересовался..."

Сонин приготовил сюрприз. Он попросил администратора взять мне билет в то самое купе, в котором ехали члены комиссии: Ирина Бугримова, Тереза Дельбоске и Валерия Волокова. Вот в этом "цветнике", к своему ужасу и смущению, я и оказался...

До Москвы не спали. Было по-цирковому шумно и весело. Бугримова, "под впечатлением", подарила мне свою книгу с трогательной надписью. Благодаря Сонину, знакомство с Бугримовой, пререросшее позже в дружбу, продлится целых десять лет. До самого её ухода...

Москва встретила очередной "порцией" курсов инспекторов манежа. На первом же занятии меня ждал ещё один сюрприз, о котором "не договорил" Алексей Анатольевич. Лекцию читал Художественный руководитель и Директор Большого Московского цирка на проспекте Вернадского Костюк Леонид Леонидович. Он вкратце рассказал будущим инспекторам манежа, что увидел в Питере. Остановился на оригинальной режиссуре Сонина и отдельно на моей персоне. Вдруг закончил тем, что предложил мне перейти из "Союзгосцирка" в штат Большого Московского. Раздалось дружное: "О-о-о!.." моих коллег и аплодисменты. Я как-то вяло пообещал подумать. Все мои мысли и чувства пренадлежали Ленинграду-Санкт-Петербургу. Сонину. У нас столько с ним зарождалось планов! Мы всерьёз задумывались с нашей творческой командой о создании первого циркового мюзикла, коллектива "Цирковой мюзик-холл" и ещё многое и разное...

1991 год заканчивался. Наконец-то я получил долгожданное удостоверение инспектора манежа. Теперь нужно было подумать о новогоднем спектакле.

Однажды Сонин пришёл с готовой идеей и названием новогодней сказки: "Нет! – Бармалею наш ответ!" Все наши новогодние представления, созданные совместно с моим наставником, имели одну особенность – они были изначально добрыми, имели "псевдоотрицательных" героев и в них никогда не было ни слова о политике. Любая актёрская отсебятина "на злобу дня" тут же пресекалась авторами, даже если это имело отклик у зрителей. Сие было незыблемо! Тут наши взгляды с Сониным в очередной раз совпали: "Зрители в цирке должны отдыхать от "бытовухи" и повседневности!" А времена в те годы в нашей державе были весьма непростые... В тот сезон мы обозначили свою гражданскую позицию названием ёлки, придуманным Алексеем Анатольевичем. Бармалеем у нас был очаровательный Николай Кормильцев, а Бабой Ягой его партнёр по клоунаде Андрей Шарнин ("Мик" и Мак"). Вот они-то и создавали те "неприятности", без которых любая сказка не сказка. Наши отрицательные герои похищали "волшебную флейту" – подарок Деда Мороза, нежными звуками которой можно было вызвать любых персонажей мультиков или детских фильмов., Они комично "выдували" своих друзей, флейта смешно свистела на все голоса. Появлялись ещё отрицательные герои, которые всячески пытались "испортить" новогодний праздник. Мы их всех долго ловили, потом "перевоспитывали", и они "становились" кто добрыми клоунами, кто акробатами, кто воздушными гимнастами и так далее. Ну, – всё как всегда...

Мне в том спектакле впервые досталась "положительная" роль Сказочника. Обычно я играл "отрицательных" героев, где импровизаций и диапазона перевоплощений несравнимо больше. Сонин решил, что пришло время исполнять "серьёзные" роли. К тому же он мне доверил, в качестве пробы, частичное написание сценария и постановку некоторых сцен в сказке. Мой учитель рассмотрел во мне задатки режиссёра и всячески их развивал, подчас крепко рискуя...

В этом новогоднем спектакле мне вновь пришлось петь. Вот тут я по-настоящему познакомился с потрясающим музыкантом и человеком Олегом Николаевичем Хромушиным. На ту пору он уже был широко известным композитором не только в цирке. Его знал и уважал весь музыкальный мир страны. С Сониным его связывала многолетняя настоящая мужская дружба. Они дружили семьями, подмостками, манежами, дачами, посиделками и пр.

Снова пригласили поэта Олега Чупрова. Это была творческая команда Сонина, проверенная временем. В результате родилась замечательная по своей красоте и музыкальности "Новогодняя песня", которую я с радостью, по нескольку раз в день, исполнял "живьём"...

Всё имеет свои начало и конец. Вот и прощальная моя песня в эпилоге. На манеже кружатся балерины, все персонажи и участники новогоднего представления. Через несколько минут всё закончится. На манеж вышел, подтанцовывая, как всегда франтовато и элегантно одетый Главный режиссёр цирка с... моим полуторагодовалым сыном. Из-за форганга хитро улыбалась моя жена Светлана.

- Думаю, Александру Владимировичу пора появиться на манеже. – Сонин посадил мне на плечи моего малыша, которого ничуть не смущало происходящее. – Пусть "дебютирует" здесь, на манеже Чинизелли. Когда ещё предоставится такая возможность!..

Так закончился мой приезд в Санкт-Петербургский цирк сезона 1991- 1992 года. Начался очередной год. За окном было морозно и снежно. На душе грустно, но светло. Я прощался со своим учителем, наставником, и по-настоящему ставшим мне другом и дорогим человеком Алексеем Анатольевичем Сониным. С его благословения я ехал на финальный тур конкурса в Большой Московский цирк на проспекте Вернадского, артистом которого я вскоре и стал...

Сонин был мастером давать оригинальные названия своим цирковым спектаклям и дивертисментным программам. Идеи приходили к нему обычно в ванне. Вода плодотворно влияла на его фантазию. На афишах цирка никогда не было заурядных "Цирковых калейдоскопов" или чего-нибудь конъюнктурного, типа – "Союз искусства и труда". К названиям своих работ Главный режиссёр всегда подходил тщательно и вдумчиво. По возможности не упускал из виду и заглавия спектаклей своих театральных коллег. Он учился и совершенствовался всю свою жизнь. Я помню, как однажды гуляя по городу, он вдруг остановился у рекламного щита и замер на полуслове, словно оцепенел. Потом его плечи затрепетали и он повернулся ко мне с глазами полными слёз: "Посмотри! Как гениально! Ай, да Рахлин!.." На афише мюзик-холла красовалось: "Рождественское Крещендо". Слёзы восхищения у Сонина были явно искренние, а не "актёрские"...

Так произошло и в этот раз. Алексей Анатольевич оказался верен себе – очередную программу 117-го сезона он назвал "Мастера тринадцати". Название соответствовало действительности. На манеж цирка Чинизелли должны были выйти настоящие отечественные мастера: воздушные гимнасты Касьяновы, эквилибристы Черняускас, артисты Валентина и Юрий Сосины со своими дрессированными собаками, аттракцион обезьян и бегемотов Народного артиста России Тофика Ахундова, аттракцион медведей-канатоходцев "Морские забавы" под руководством Народного артиста России Михаила Иванова и многие другие.

Оказался в этой программе и я. Мой учитель в очередной раз пригласил меня на берега Фонтанки и Невы. До этого мы с ним всё время переписывались, перезванивались, встречались в Большом Московском цирке на проспекте Вернадского, где я теперь служил, и планировали, планировали, планировали...

Пришло время воплощения идей в жизнь. "Мастера тринадцати" были очередной ласточкой. Очередным шагом к мюзиклу на манеже и созданию "Циркового мюзик-холла", которым мы бредили и искали пути его рождения. А пока – экспериментировали, пробовали, ошибались, снова пробовали, копили результаты, работали "на этюдах" – так этот процесс мы называли.

На "Мастерах" к нам подключился многолетний приятель Сонина композитор Яков Дубравин. Он принёс очаровательную мелодию на слова поэта Виктора Суслова. Родилась чудесная "парадная" песня, которую уже вскоре напевал весь цирк:

...Живёт не унывая арена цирковая,

Арена боевая – веселья островок.

Арена озорница, большой земли частица.

Тринадцать метров вдоль и поперёк...

Время гастролей пролетало незаметно. Пришла весна, затем ярким оранжевым шаром в Питер вкатилось лето. Сезон заканчивался. Ошпаренные июньской жарой стояли деревья, поникнув листвой. В Фонтанке отражалось безоблачное Балтийское небо. Люди и птицы изнывали от зноя и духоты. Стеарином плавился асфальт на обмякших тротуарах.

Было "жарко" и в кабинете главного режиссёра цирка. Сонин едва ли не ежедневно собирал на "аперетивки" свою творческую команду, где мы отсматривали видеоматериалы, слушали музыку, бесконечно спорили и обсуждали манежную драматургию уже следующего представления. Перед тем, как уйти на летние "каникулы" и разъехаться кто куда, все готовились к открытию нового сезона, до которого оставалось два месяца с небольшим. Мы решились на смелый шаг: пытались создать этакий мюзикл для одного исполнителя с понятным сюжетом, где пение не самоцель, а средство раскрытия музыкальным способом фабулы циркового спектакля. Спектакль обещал быть максимально насыщенным вокалом, интерактивным конферансом, балетными связками с цирковыми номерами и ведущим. Идея Главного режиссёра предполагала практически мой бенефис. Нас интересовали к тому же эксперименты с ежедневными физическими нагрузками. Работать предстояло не один десяток представлений без дублёров. Это была последняя "проба" перед созданием настоящего большого эстрадно-циркового шоу и нового коллектива "Цирковой мюзик-холл".

Кроме того в середине предстоящего сезона, в ноябре 1995 года, нам с моим наставником "грозили" две "серьёзные" даты: его шестидесятилетие и моё сорокалетие. Мы решили открыть новый сезон и отметить своё столетие "юбилейным" спектаклем под названием "Цирк-жокей и Королева манежа".

Если на дискотеке ведущим является диск-жокей, то на нашей "циркотеке" командовать парадом должен был "Цирк-жокей". Главная сюжетная линия – в конце "циркотеки" выбрать Королеву манежа. Побеждала та, кому громче аплодировали. Измерять мощь зрительских аплодисментов предполагалось "светокомпьютером", который расположится на сцене и будет виден всем. Всё объективно и честно! Оставалось собрать программу, чтобы на питерском манеже в изобилии появились цирковые красавицы.

Идея Сонина всем пришлась по душе и мы после отпуска, спустя пару месяцев, приступили к её реализации...

Фойе и закулисье после межсезонного ремонта пахло свежей краской, немного заглушая специфический запах, который живёт только в старых цирках. Манеж красовался новым каучуковым покрытием. Со сцены на арену вели новенькие винтовые светящиеся лесенки, которые специально были построены к нашему спектаклю. (Они потом простоят ещё не один сезон...). Сцену украшали бархатные задники с золотой королевской короной. Там же на постаменте высился двухметровый ламповый столб "светокомпьютера".

- Ну, как! – Главный режиссёр гордо оглядел готовый к премьере зал.

- Кла-асс!.. – Сердце моё сжалось от предчувствия громады будущей работы и ответственности. – Не облажаться бы!..

- Отступать некуда. Если что – драть будут обоих! Ладно, зубов бояться, как говорится... – Сонин не стал договаривать "гусарскую" поговорку, часто используемую в нашей компании. – Меня больше волнуешь ты – выдержишь ли? Может, на всякий случай, запишем фонограмму?

- Никогда в жизни! – Тут я был твёрд и непоколебим, как никогда.

- Я просто так спросил, ты чего кипятишься? – Мой учитель примирительно улыбнулся, видимо в душе оставшийся довольным моей уверенностью и настойчивостью.

Я действительно был уверен в своём горле. Может быть даже излишне самонадеянно. Позже, к концу Новогодней компании, где тоже пришлось изрядно попеть, несмыкание голосовых связок я всё-таки заработал. Но это уже был конец сезона и, как говорится, другой рассказ...

Закипела работа. Из творческой командировки вернулся Хромушин. Вернулся не с пустыми руками. За две недели до премьеры Олег Николаевич принёс сразу три песни, которые должны были звучать в параде, эпилоге и середине представления. Все три песни разные по стилистике и ритму. О! Это уже было именно то направление, о котором мы мечтали. Алексей Анатольевич весь светился от удовольствия и радости. Особенно его вдохновлял в спектакле эпизод, где под куполом в кольце работала воздушная гимнаста Ирина Подзорова, внизу танцевал кордебалет с моими кольцами-обручами и я исполнял песню о мечте встретить "Королеву манежа". Эпизод выглядел, как видеоклип. Слова песни были необыкновенно проникновенны (очередной поклон поэту Олегу Чупрову!). Музыка была настолько задушевной и лиричной, что пощипывало в голосовых связках, мешая петь. Оркестр, все произведения, написанные Хромушиным, исполнял вдохновенно и с какими-то особенными непередаваемыми красками. В последствии этот эпизод в спектакле ежедневно взрывал зал аплодисментами.

Алексей Анатольевич распорядился, чтобы на фасадном рекламном щите цирка я был изображён в полный рост и писался заглавными буквами. Это было почётно и невероятно ответственно. На этом месте обычно писались фамилии "премьеров". Благодаря моему учителю, я выиграл многолетний спор у старейшего цирковеда страны, автора цирковой энциклопедии Рудольфа Евгеньевича Славского. Прослышав о нашем новаторском спектакле, он приехал из Москвы в Питер и был свидетелем нашего общего успеха. Славский долго тряс руку Алексею Анатольевичу, говорил ему что-то о "прорыве в цирковом искусстве". А потом с лёгким недоумением обратился ко мне:

- Что ж, Володя! Вы меня с Сониным убедили, что на афише можно писаться "красной строкой" не имея аттракциона. Это на моей памяти – впервые!..

Я ходил триумфатором. Но Сонин, при всей его кажущейся мягкости, на самом деле был весьма настойчивым и требовательным. Нам на бесконечных репетициях вновь и вновь приходилось оттачивать те или иные сцены спектакля. Доставалось и мне. Мы "вкалывали", пока не достигали необходимого результата.

Мой наставник, где только мог подчёркивал мою индивидуальность и значимость. Создавалось впечатление, что Сонин сознательно делал из меня "звезду манежа". Я это чувствовал, меня распирала гордость, но головы не терял. Мой учитель следил за этим внимательно:

- Смотри, не "захмелей"! – Главный режиссёр выразительно стучал согнутым пальцем по кадыку. – Не такие падали с неба на землю!

- Не-е, мне не грозит! Я на "просушке"! – воспользовался я любимым выражением Сонина, когда люди находились "в завязке".

Успех окрылял! Мне улыбались вахтёры, говорили комплименты артистки программы, билетёры и сотрудницы цирка всех возрастов. И конечно же – кордебалет! Я купался и тонул в волнах симпатий и, как мне казалось, всеобщего обожания – молод, красив, артистичен, популярен! У меня было ощущение, что я находился в эпицентре внимания всей женской половины человечества. У кого голова не пошла бы кругом! Но Сонин был тут как тут!..

Я скакал по манежу и закулисью неукротимым рысаком. Фонтанировал юмором, мажором и брызгами нескончаемого флирта! Моя жена Светлана, отлично зная меня, многозначительно посмеивалась и улыбалась "Джокондой", мол, "тренируйся, тренируйся! Зачёт всё равно дома...". Алексей Анатольевич, в свою, очередь поощрительно подмигивал и подзадоривал при каждом удобном случае. В этом мы тоже с ним оказались бесконечно похожими, словно имели один код ДНК.

Темы флирта и адюльтера Сонин с лёгкостью поддерживал и подчёркнуто "высокоштильно" смаковал. Он любил незаметно, исподволь, создавать о себе мифы этакого Дон Жуана. По многочисленным рассказам "очевидцев" он был непревзойдённый "гусар", о котором ходили легенды. Но факты о его "амурах" на стороне сам он никогда не подтверждал. Но и не опровергал. Только посмеивался. Все вроде всё знали, но почему-то никто ничего так и не видел. Он так и остался неразгаданной тайной... В его жизни была удивительная женщина, настоящая ленинградка – Наташа Кузнецова. Женщина, с которой он прожил долгую жизнь. Я бывал у них в доме. Их отношения у меня вызывали восхищение. В быту Сонин любил играть комическую роль "домашнего свирепого тирана". Он поджимал губы, смешно топорщил свою ухоженную бородку и периодически покрикивал на Наташу сдавленным голосом, делая страшные глаза. И тут же пытался, как бы невзначай, слегка прихватить её чуть ниже спины.

- Лёша!.. – Наташа наигранно возмущалась.

- Тихо! – свирепо "пугал" хозяйку дома "деспот" и вдруг, скукожившись, начинал тихо похохатывать, подсвистывая горлом и потирая руки. Он неожиданно превращался в этакого старого ловеласа с маслеными глазками. И так же неожиданно становился самим собой: несколько задумчивым, углублённым в себя, величественно степенным. Его мгновенные актёрские превращения ошарашивали, завораживали! Невероятно одарённый, Сонин мог в секунду сыграть множество разнохарактерных ролей. Он был актёром от бога. Это был человек-театр! Чувствовалось, что в его творческой жизни не хватало самореализации на подмостках. Он "доигрывал" дома... Наташа всё это видела, понимала. Как могла подыгрывала, исполняя роль простодушной хохотушки и во всём подчиняясь. Выглядело трогательно. Чувствовалась, что за этими многолетними "наигранными" отношениями скрывались нежные чувства, взаимопонимание и настоящая Любовь...

Спектакль "Цирк-жокей и Королева манежа" получился динамичным и каким-то шумно-озорным. Я обращался к публике с вопросами и подзадоривал, чтобы она хлопала, как можно громче. Чем сильнее были аплодисменты, тем выше загорались лампочки на "светокомпьютере", стремясь к максимальной отметке успеха. Зрители это видели и старались изо всех сил. Я сам "заводился" и то и дело эмоционально вопрошал:

- Вам понравилось? Не слышу-у!.. – И зал отзывался шквалом оваций. В раже мне было невдомёк, что это уже – перебор...

Сонин меня как-то спародировал, предварив словами:

- Тебе удалось создать на манеже цирковую "нетленку" – образ редкого нахала!

- ?!..

- Этакого вымогателя... с приглушью!

Больше я "не сходил с ума". Благодаря юмору и тактичности моего наставника, я быстро нашёл в ведении программы разумную достаточность и работа пошла как надо.

Спектакль "Цирк-жокей и Королева манежа" 118-го сезона Санкт-Петербургского цирка имел ошеломляющий успех, о котором мы даже и не мечтали. Билеты в цирк достать было невозможно. Растерянные кассиры приходили и докладывали, как-то странно улыбаясь: "На неделю вперёд всё продано!.."

Наше творческое направление в ту пору вызывало споры и неподдельный интерес. Время требовало новых форм. Мы это чувствовали, пытались отвечать на запросы зрителей, искали, ошибались, но упорно двигались вперёд. Пересмотрели с Сониным все имеющиеся у знакомых и друзей видеокассеты с записями спектаклей "Cabaret Lido Paris", "Moulin Rouge ", "Crazy horses ", "Фридрих-штадт-палас" и ещё целую прорву выступлений различных варьете и кабаре мира. Мы жадно впитывали увиденное и насыщались на будущее.

У главного режиссёра Санкт-Петербургского цирка и до меня всевозможной информации было в изобилии. Человек творческий, пытливый, Сонин никогда не пропускал театральные премьеры, новые музейные экспозиции и вернисажи. Его друзьями были художники, поэты, музыканты, режиссёры лучших театров, деятели искусства Санкт-Петербурга и страны. В кабинете главного режиссёра цирка бывали: Мстислав Ростропович и Галина Вишневская, Игорь Горбачёв и Михаил Светин, Кирилл Лавров и Владислав Стржельчик, Игорь Дмитриев и Андрей Толубеев, Иван Краско, Эдуард Хиль, Михаил Боярский, Алиса Френдлих, Александр Демьяненко. Юрий Владимирович Никулин оставил памятную шутливую надпись на своём плакате-календаре: "Алёше Сонину! За то, что любит Родину!.." Это лишь маленький список из той галактики "звёзд", которых видел я и с которыми в разные годы знакомил меня мой учитель и наставник. А сколько их перебывало там за четыре десятка лет!.. Будучи человеком высокой культуры, он ежеминутно стремился к интересному общению, подпитываясь и обогащаясь.

Спектакль "Цирк-жокей и Королева манежа" ежедневно шёл с переаншлагами. Сил было на пределе, но хватало. Это вселяло надежды. Мы мечтали о будущем! На нас стали обращать внимание власти города. В цирк зачастили "сильные мира сего". В один из таких визитов, благодаря моему дорогому другу Алексею Анатольевичу Сонину и директору цирка на Фонтанке Гапонову Григорию Павловичу, "решился" мой вопрос и я стал Ленинградцем. Для себя же Сонин никогда ничего не "решал". Он этого делать не умел, и не хотел. Я несказанно удивился, когда впервые попал к нему домой. Был ошарашен несоответствием масштаба этого человека, о котором столько читал будучи ещё студентом ГУЦЭИ в различных книгах и журналах, видел его работы и "звёздных людей", которые приходили к нему в кабинет, как к себе домой, просто так, "на огонёк", и тем, в каких стеснённых условиях он жил. Однокомнатная Питерская малогабаритная квартирка в обыкновенном доме на улице Замшина, чистенькая и уютная, как сам Сонин, увешенная многочисленными часами на стенах. Полированный шкаф, отгораживающий спальное место... Годами позже Заслуженному деятелю искусств Российской Федерации, Доценту кафедры эстрады и цирка театральной академии Санкт-Петербурга, Главному режиссёру с полувековым творческим стажем Алексею Сонину и его жене Наталье Кузнецовой – многолетнему директору музея циркового искусства, удастся расшириться до... "двушки". Там он и закончит свой земной путь...

Обидно, несправедливо, не по труду!..

...А пока мы летали на крыльях "Пегаса", готовясь к очередному штурму циркового "Олимпа". Наше "столетие" отгудело, отыграло, отпрыгало. Отдельный рассказ, каким выдался юбилейный вечер Главного режиссёра Санкт-Петербургского цирка, который мне пришлось вести совместно с его ученицей по театральной академии Ириной Потехинской. Такого скопления народа давно не помнил цирк Чинизелли. Мы едва уложились в пять часов торжества. Тут тебе и телевидение Перетербурга, и зарубежный новостной канал "ВВС", представители прессы и различных радиостанций. Пришёл весь политический и театральный бомонд города. Генералы из Ленинградского военного округа рвались к микрофону, как в последний бой, чтобы поздравить юбиляра! Мы, ведущие, держали оборону, как на Пулковских высотах, понимая, если дать всем выступить хоть по минуте, нам не закончить и к утру. Очередь из Народных артистов и "высокого начальства" выстроилась к микрофону от манежа до конюшни. То и дело возникали стычки и споры – кому юбиляр принадлежит больше. Выяснялось, что все Сонина знали и дружили с ним ещё до его рождения. Атмосфера была праздничной, но накалённой. Мы валились с Потехинской с ног. Сонин, осунувшийся и побледневший, смиренно и терпеливо нёс свой "юбилейный крест", ещё ухитряясь нас как-то подбадривать и хохмить:

- Ничего, ничего, держитесь! На моих похоронах будет легче..."

Не успели толком подмести манеж и перевести дух, как голова "заболела" новой заботой – очередной новогодней музыкальной сказкой, показ которой тоже был не за горами. Сонин доверил написание новогоднего сценария мне. Пишущая машинка водрузилась на декоративном пеньке, который заменял журнальный столик в кабинете Сонина. Сам я примостился на краешке его знаменитого дивана. Перед своим уходом он закрыл дверь кабинета на ключ со словами:

- Не выпущу, пока не напишешь.

- Я тут сдохну от голода и тоски.

- Не сдохнешь! В этом городе люди не такое пережили! Тоже мне, блокадник...

Я застучал пальцами по литерам. Стрелки настенных коллекционных часов главного режиссёра отмеряли час за часом. Страница за страницей складывались в стопку...

Где-то ближе к полуночи в замочной скважине заскрежетало ключом.

- Сядь на пенёк, съешь пирожок! – на пороге стоял Сонин со своим неизменным кожаным портфелем и целлофановым пакетом в руке. – Держи! Твоя "Красная Шапочка" передала, ещё тёплые. – Из-за плеча Алексея Анатольевича выглядывала моя Света в красной вязанной шапочке. В её руках я заметил термос. Кофе наверное! – мечтательно подумал я.

- Много ещё? – Сонин изобразил на лице сочувствие. – Может хватит на сегодня?..

- Осталось страниц пятнадцать-двадцать. Сегодня закончу.

- Ладно, я поехал. Дверь закроете. Вахту предупрежу, чтобы пустили, здесь и в гостинице. – Он улыбчиво и многозначительно оглядел диван и нас со Светкой:

- Не балуйтесь тут...

Сценарий, после небольшой корректировки, мой учитель принял. Он в очередной раз придумал интересное название: "Знаем мы эти сказки!" Его можно было читать утвердительно и это определяло наш сюжет. Но можно было прочитать и как выражение подозрительности, недоверия – тогда появлялся другой скрытый смысл, который несли наши псевдоотрицательные персонажи.

Сонин любил многоплановость в сюжетах и одновременно простоту их изложения. Так было и в этот раз. В сюжете мы популяризировали детские сказки и одновременно классическую музыку к ним, написанную в разные годы и столетия. Алексей Анатольевич, человек высочайшей культуры, выросший на лучших образцах произведений музыки и литературы, как только мог пытался привить это цирковому искусству.

В этой сказке я играл полюбившуюся мне и зрителю роль "цирк-жокея". Благодаря моему наставнику в городе меня узнавали и при встрече звали именно так, поэтому "имидж" решили не менять.

К новогоднему спектаклю "Знаем мы эти сказки" тандем композитора Олега Хромушина и поэта Олега Чупрова, который так удачно сложился, написал три очередных песенных шедевра. Мы по-прежнему стремились к формам "циркового мюзик-холла". Все серьёзно "болели" этой мечтой.

Забегая вперёд, скажу, что и в это раз мы с моим учителем многое угадали. Успех нашего очередного музыкального спектакля был шумным и безусловным. По стране шла новогодняя кампания. Ездили комиссии, которые отсматривали новогодние сказки. Цирк Санкт-Петербурга вышел из подчинения Главка. Он стал Росгосцирку "конкурирующей фирмой". По странному стечению обстоятельств комиссия приехала и к нам. Сонин их принял. В комиссии были люди, которые его прекрасно знали многие годы и уважали. В это раз они были потрясены увиденным. Выросли и мои акции благодаря моему учителю. Через месяц, после подведения итогов конкурса новогодних произведений 1995 года, мы с Алексеем Анатольевичем получили от "конкурентов"... первую премию! Своим они дали только вторую.

- Вот мы с тобой и миллионеры! – сказал Сонин отходя от окошка кассы бухгалтерии Главка, что на Пушечной, и протягивая мне в поздравлении руку. Тогда, из-за ситуации в стране, наши скромные доходы исчислялись в миллионах. Деньги почти ничего не стоили. Мы, окрылённые успехами, наслаждались творчеством. И мечтали о будущем. Оно нам представлялось бесконечно светлым и прекрасным...

После годовых выступлений в Питере я триумфатором уезжал на гастроли в Швецию, а оттуда во Францию. Мы по-прежнему перезванивались, обмениваясь идеями и будущими планами по созданию "Циркового мюзик-холла". Через год, максимум через два, мы собирались показать нашу новую работу зрителям.

Олег Николаевич Хромушин был страстным поклонником мюзиклов. Он превосходно знал мировые шедевры, любил их, и всецело был готов нам помочь. Он обладал божьим даром редкого аранжировщика и компилятора. Мы считали, что задуманный музыкальный материал у нас уже в кармане. Хромушин ещё не знал сроков создания задуманного коллектива, но уже во всю работал, периодически показывая свои наработки за фортепьяно в кабинете Сонина. Наша общая идея заключалась в том, чтобы на манеже цирка звучали фрагменты лучших мюзиклов мира. Это были бы своеобразные цирковые микроновеллы, в которых принимали участия конкретные цирковые номера, объединённые сюжетами и драматургией. Сквозным действием должен идти рассказчик-ведущий, в каждой новелле меняющий стиль и манеру повествования. То это персонаж из мюзикла "Кабаре", то из "Копакабаны", то из "42-й стрит", "Вестсайдской истории", "Чикаго" и так далее. Это должно было быть пиршество цирка, обрамлённого увеличенным составом кордебалета, живой музыкой оркестра, несколькими вокалистами. Предполагалось использовать на манеже отдельных сольных музыкантов: скрипачей, саксофонистов, арфистов и так далее, которые должны были органично входить в цирковые номера. Необходимо было закупить современный свет и пошить небывалой красоты костюмы. Мы себе всё это ярко представляли и грезили осуществлением своей мечты. Я усиленно занимался вокалом, хореографией. Хромушин неустанно писал музыку. Группа наших балетмейстеров периодически рассказывала и показывала, как видят этот спектакль они. Сонин согласился открыть и вести кафедру эстрадно-циркового искусства при театральной академии на Моховой. В наших рядах появились талантливые и многообещающие ученики Алексея Анатольевича. Молодёжь уже владела вокалом, музыкальными инструментами, мастерством актёра и некоторыми жанрами цирка. Все горели нашей идеей и ждали "когда?.."

После полугодовалого отсутствия я вернулся из дальних странствий в Питер. Домой – так я теперь называл место, где имел квартиру. В городе сменилось руководство. Произошли кардинальные перемены. Новая власть была далека от культуры, как Марс от Земли. Было вообще не до культуры в целом. Пришли времена передела сфер влияния, бизнеса. Зачастили траурные рамки на первых страницах газет. На экраны вышел сериал "Бандитский Петербург", который многое объяснял, что происходило в стране и в этом городе в частности.

Я не сразу заметил перемены и в Алексее Анатольевиче – ну, может появилось несколько лишних морщин на лице, да, пожалуй, чуть прибавилось седины. Мой наставник и учитель долго прятал глаза и как мог уходил от ответов на некоторые мои вопросы. Я понял, что у него крепко изменились отношения с руководством цирка на Фонтанке. Мы пытались разговаривать в Москве с руководством Росгосцирка на предмет создания новаторского коллектива, но там только разводили руками, мол, "денег нет и не предвидится. Ждите!.." Руководству моего Московского цирка, где я числился, идея создания "Циркового мюзик-холла" понравилась, но взыграла ревность и мне было предложено отказаться от питерской команды и тогда... Конечно же я сказал своё категорическое – нет!..

...Много было непонимания и критики в наш адрес – начиная от запросов приобретения современного светового оборудования со спецэффектами ("Зачем? Вам что света в цирках не хватает?") и кончая увеличением балетной группы, да ещё с участием в ней мужского состава ("Где вы видели в цирках кордебалет из мужчин?!"). Об идеи зачисления в штат будущего циркового коллектива нескольких вокалистов один чиновник вообще раздражённо бросил: "Надо цирк показывать а не эту х… Эскизы нами разработанных костюмов вызывали трепет и ужас у консерваторов, прилипших к своим стульям в Главке. Мы вдруг ясно осознали, что просто опередили своё время... Знали бы они, что пройдёт всего каких-то пятнадцать-двадцать лет и всё, что мы предлагали тогда, станет обыденностью и нормой на манежах цирков. Наши эстрадно-цирковые эксперименты с Сониным и его командой станут не экзотикой, а заурядной повседневностью.

...Мы отчаянно боролись за свою мечту, но наталкивались лишь на глухие стены непонимания. Обстановка в стране тоже не способствовала созиданию. Отечественная культура напоминала батискаф, погружающийся в Марианскую впадину, от которого забыли отцепить балласт...

Меня перестали приглашать в Питерский цирк. Алексей Анатольевич молча разводил руки в стороны. Я без объяснений всё понимал. Он продолжал творить как мог на своём манеже, я на своём. Через несколько лет "проживания" в Санкт-Петербурге, куда я иногда наезжал после гастролей, стало понятно – делать здесь больше нечего. К этому времени у меня в Большом Московском цирке начался творческий взлёт, за которым мой учитель следил с гордостью и радостью. Встал вопрос о переезде в Москву. Мой друг и наставник Алексей Анатольевич Сонин, с видимым сожалением, поддержал эту идею. Так я стал москвичом...

...Сонин жизнь любил. Пользовался всеми её проявлениями и разнообразием. Жил по возможности "взахлёб", имел слабости, но во все тяжкие не пускался. Был тонок и избирателен во всём. К смерти относился просто, но с почтением. Если и говорил на эту тему, то с юмором и не кощунственно. Его хохмы были, конечно, своеобразны, но изысканы. Были...

...Центр ритуальных услуг на Шафировском. Огромный комплекс в несколько этажей с большими, средними и малыми залами для прощальных церемоний.

Толпятся люди с цветами, со скорбными, и не очень, лицами. То и дело подвозят усопших со всего Питера. Снуют батюшки в рясах и с чадящими кадилами. Люди перетекают из траурных залов в залы поминок. Остальные ждут своей очереди. Суета соприкасается с вечностью как-то постыдно просто и обыденно...

Мы стояли с Виктором Цветковым, некогда блистательным жонглёром на моноцикле, работавшим в коллективе Юрия Никулина, а позже многолетним инспектором манежа и ближайшим помощником Алексея Анатольевича. Стояли, смотрели по сторонам, наблюдали, и говорили "за жизнь", вспоминая, почему-то хохмы Сонина. Цветкову вспомнилась одна, соответствующая моменту. Случилось это здесь же, но лет тридцать тому назад. Хоронили ушедшего товарища. Обстановка было похожей: толпа, священники, озабоченность на лицах и суета, суета... Вдруг Сонин прищурил искрящиеся глаза и тихо, покручивая ус, "закхекал" в бородку, сотрясаясь плечами от едва сдерживаемого смеха. Кивнул Цветкову и сотоварищам на древнего старика, который едва кондылял, опираясь на две трости. Все услышали тихий голос Сонина: "Чувачёк сам пришёл..."

...Пришёл и его час. Алексей Анатольевич Сонин ушёл... Ушёл, прожив яркую, насыщенную жизнь художника, полную творчества и разных событий. Радостных и не очень. Ушёл, оставив после себя, что-то Очень Важное...

Униформисты пронесли его на руках по кругу арены и вынесли из цирка под аплодисменты собравшихся.

Я стоял в центре манежа и вспоминал всё, что происходило со мной в этом цирке благодаря Сонину. Меня не покидало чувство, что мы сегодня, 3 мая 2014 года, сыграли с ним наш очередной музыкальный спектакль. Последний...

Он оказался самым коротким. И очень грустным...